Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Сказка о житье-бытье.

Жил-был молодой щенок - не просто - молодой, а очень-очень молодой. Они с братом родились в конце осени и с самых зимних холодов всё своё время проводили в большой корзинке, где мама устроила им гнездо, ой, нет, лежбище - а может, логово?
Впрочем, неважно - главное, там было тепло, сухо и безопасно.
Сквозь прутья корзинки щенок видел, как снаружи мелькают чьи-то яркие тени, плещутся - то удаляясь, то приближаясь - голоса. Щенку и его младшему брату удавалось иногда, всего на пару минут, покинуть пределы корзины - когда мама поочерёдно вытаскивала их наружу, осторожно прихватив за мягкие складочки на спинке, чтобы сменить промокшую подстилку - малыши ведь и есть малыши - что с них возьмёшь? - а чистота остаётся чистотой.

Ну какие новости - в корзинке?
Да, иногда прибегал папа, приносившей маме её любимое угощение - сахарную косточку - и ласково лизнув обоих малышей в ухо или упрямый лоб - убегал на свою службу прежде, чем они успевали сказать ему приветственное "тяв-тяв".
И опять наступала блаженная тишина и покой - только слышно было, как посапывает во сне мама, чутко придерживая щенячьи бока своими мягкими сильными лапами.

И вот однажды Бим - так звала молодого щенка его мама - настороженно поднял ухо, прислушиваясь к изменившейся тишине.
"Кап", - внезапный звук словно разбудил тишину, и следом послышалось эдакое музыкальное стаккато - "кап-кап, кап-кап, как-кап-кап..."
Бим пытался считать, но сбился со счёту - ведь мама научила его считать только до четырёх. Она любила эту занимательную математику и обычно проводила свои уроки во время визитов отца. Бим со временем заметил, что отец всегда приносил в семью какое-то удивительно жизнерадостное настроение, и мама при нём если и ворчала - то только для виду, понарошку.

На следующее утро музыка капели - то, что это называется капель, рассказала малышам мама - так вот, эта музыка неожиданно дополнилась нежной и длинной трелью, совсем не похожей ни на щенячье повизгивание, которому они научились сами, как-то незаметно от родителей, ни на ворчанье мамы, ни на суровое "гав-гав", которым отец время от времени отгонял от корзины невидимых, любопытствующих, но непрошенных гостей, заявляющих о своём приходе протяжным "мя-я-я-я-у".
"Скво-о-рцы-ы..." - тихо прошептала мама и прикрыла свои глаза длинными ресницами.
Песня прозвучала ещё и ещё, словно невидимый певец повторял её на "бис", отвечая на жаркие просьбы очарованной публики.

Поздним вечером, когда пришёл папа, они с мамой о чём-то долго шептались, мама спорила - отец, к удивлению Бима, с ней не соглашался и настойчиво повторял что-то важное снова и снова.
Наконец мама вздохнула и сказала - "ладно, утро вечера мудренее".

Наутро щенков ждал сюрприз!
Едва пробудившись и открыв правый глаз, Бим не поверил своим глазам - мир вокруг изменился, стал большим и цветным. Где тот мир в жёлтую полоску, который они с братом видели сквозь прутья корзины? Он исчез, растворился...
Нет-нет, тут что-то не так: вот знакомое красное пятнышко, которое он с интересом разглядывал в щёлки своего уютного тесного гнёздышка.
Оказалось, что это весёленькое пластмассовое ведёрко, полное золотистых крупинок. Это был песок, как пояснила мама - вообще в этот день они услышали много новых слов, иначе как бы они запомнили всё то, что увидели возле себя и чуть дальше.

Наконец пришёл папа, и оба родителя, подталкивая малышей своими энергичными носами, подвели их к двум большим и широким мискам, наполненным чем-то ароматным и удивительно вкусным... Что это было вкусно, братья угадали сами - оказалось, их чёрные блестящие носики умеют отличить хорошее от плохого, приятное от неприятного...

Когда вся семья наелась, миски оказались идеально чистыми.
В животе было сытно и тепло, и слегка потянуло в сон.
"Не дремать, детвора!" - бодро скомандовал папа - пора оглядеться!"

Дальше всё шло по чёткому родительскому плану. Папа вывел малышей во двор и провёл по тропинке, где была оборудована специальная полянка. Удивительно знакомый, но едва уловимый запах - что это? А, так пахла та самая соломка, которая исчезала из их корзинки вместе с неприятным запахом - папа объяснил, что здесь, и только здесь, подальше от жилища, прячут они все неприятные отходы. Практическое занятие, которое провёл папа, не оставило сомнений - и Бим, и Бом, его брат, хорошо поняли, как пользоваться собачьим туалетом.

Дома их ждала мама - видно было, что она успела соскучиться и отдохнуть.
Это же не шутка - долгих пять месяцев нянчить малышей!
У них вполне оставалось время до сна, и каждый провёл его по-своему.
Бом отыскал небольшой резиновый мячик, и целых полчаса бегал с ним вперегонки, пока мяч не закатился в небольшую канавку, прорытую вдоль стены дома.
Бим, как старший, а, значит, наиболее любознательный, исследовал все уголки дома. Признаемся, его интересовало не всё - вернее, о назначении многих вещей он ещё не знал, поэтому не останавливал на них своего внимания...
Но наконец он нашёл сокровище!

Это была маленькая книжка-малышка, кем-то когда-то забытая в самом дальнем уголке дома. Вы спросите - как он угадал?
Всё просто: последние два месяца, долгими зимними вечерами, когда они ждали прихода отца, мама терпеливо рассказывала им историю за историей, почти неподвижно глядя на маленький прямоугольный листок с непонятными чёрными закорючками.
"Откуда она столько знает?" - под мерное звучание маминого голоса спрашивал себя Бим. Каждый раз он засыпал, не находя ответа и восхищаясь мамиными талантами.

"Разгадка - вот она, в его лапах!" Бим радостно потрогал первую страничку.
Но то, что мама называла Солнцем, неожиданно послало прощальный лучик, и Бим заспешил к родным, пока сумерки не скрыли их друг от друга. Уютно устроившись возле родителей и брата, он представлял, как обрадуется мама завтра его бесценной находке, как будет переворачивать страницу за страницей, отыскивая между ними новые и новые, чудеснейшие истории.

Утро началось с неожиданной суматохи. "Скорей-скорей! - зачем-то торопила мама - сначала малыши." И снова они очутились в воздухе и почувствовали, как под их мягкими животами тепло заплюхала вода. "Прополощи как следует!" - привычно командовала мама...
Когда Бима и Бома перенесли на мягкую подстилку, с их лап ещё капала вода. Было тепло, Солнце быстро сушило своими ласковыми лучами их намокшие шкурки.
Лежать на постели было приятно...
Бим потянулся, бросил взгляд на свои лапы...
Что, что это? Где эти чёрные носочки на его передних лапах, которыми он так гордился последнее время? Кто посмел? Как? Куда? У него не было слов...

Когда мама, весело потряхивая чисто вымытой шкуркой, осторожно подошла проверить, не уснули ли малыши и стоит ли их будить к завтраку, она увидела мирно спящего Бома и совершенно расстроенного Бима.
"Что, что случилось? Разве тебе не понравились наши водные процедуры?" - заглядывая в глаза сына, спросила она - "папа так старался!"

"М-м, м-м," - только и скулил в ответ Бим - так, что мама долго не могла его успокоить. "М-Мама, - наконец произнёс он - скажи, кто унёс мои любимые, замечательные носочки, что я носил на передних лапах?"

"Ах, вот оно что, - рассмеялась мама - глупыш! Пойдём, я покажу тебе, как потемнела вода, в которой мы искупали тебя и Бома!"
Недоверчиво виляя хвостиком, Бим побежал вслед за мамой во двор, к большому корытцу, где они полчаса тому назад плескались вместе с братом. И правда - прозрачная вода отчего-то потемнела - так, что уж теперь ни за что, никакие папа и мама не заставили бы их купаться здесь.
"Смотри, здесь осталась вся грязь, что набралась на ваши хвосты и лапы, пока вы зимовали в корзине!"

Бим недоверчиво смотрел на мать и по-прежнему ничего не понимал.
"Но где, где мои носочки? Они утонули?" - он еле сдерживал слёзы.
В это время сзади подбежал проснувшийся Бим и тоже навострил уши.
"Да нет, нет! Не было у вас никаких носочков! Глупыши! Это была грязь на ваших лапах! Не веришь? Пойдём, покажу", - мама решительно направилась к дому.

"Вот, вот!" - и она подвела братьев к вчерашнему сокровищу, которое нашёл Бим.
Солнце ярко освещало первую страницу книги, которую он так нежно гладил вчера, любуясь чёткими буквами и яркой картинкой.
Но что это? Что за пятна и полоски появились тут и там, словно зачеркнув всё то прекрасное, чем он любовался?

"Вот они, чёрные следы твоих носочков - прямо поверх книги и написаны! Чудо ты моё!" Бим и Бом молча переглядывались, удивлённо разглядывая при этом белейшие лапы друг друга. Вот это фокус!

"Не горюй! Знаешь, люди говорят, что к сокровищу надо подходить с чистыми руками!
А теперь - завтракать! Зовите отца. А вечером у нас будет новая сказка..."

Авось да Небось. Думы о мире ( часть 8-я, микроскопическая).

"Мир держится на трёх китах: детство, юность и мудрость", - Авось нередко теперь вспоминал слова бабки Натальи, почитая их за особое откровение.
"Выпростает малое дитя ножки-то из пелёнок, оторвётся от мамкиной юбки - стало быть, путь ему с той поры открыт.
В какую сторону двинется, на что заглядится - его воля. Шишек по неумелости набьёт, часом и обожжётся - счастье, если чуть, для острастки да опыта. Чуть дале от дома побежит - само собой, коленки посшибает - скорость да ловкость не за так даются, здесь тоже привычка нужна.
А там, опосля времечка - глядишь, востроглазое дитя округ взрослых опять вьётся, только уж теперь - стоючи на своих ногах крепко и любопытство имея огромное - а ну, что там, за батяниным локтем-то деется?
Не видно ему, мальцу с понизу-то.
Карабкайся на лавку али вон на чурбак какой, наблюдай, запоминай, спрашивай. И только потом, под приглядом старших и с их поучения - пробуй, свою ухватку нарабатывай.
Так неуёмное детское любопытство вырастает в любознательность и навык - а как же иначе? Сама по себе и речь не даётся, с материнской колыбельной начинается"...

Кому что, ...

а мне - случайные мысли.
Дошло дело и до Бабы-Яги.
Понятно, что что-то там я по верхам читала,
но своя фантазия не дремлет:
а что, если оставшееся в современном изложении сказок это её "фу-фу, русским духом пахнет" (с вариациями, надо глянуть их по источникам Афанасьева) - есть не что иное, как указание на противопоставленные языческое, гонимое, остатки которого символизирует Яга, и православного - ладанка, поди, у путника на шее (про синтез - да, помню - в этом смысле хороша была книга "Как была крещена Русь", М.: Политиздат, 1989).

Вспомнилась тут же "Олеся" А.И.Куприна, хороши же их речи - Куприн, Лесков, Мельников-Печерский; Мамин-Сибиряк - иначе, с другими акцентами.
Ну, хоть убейте - не люблю Чехова, он другой - сейчас пришло на ум сравнение с лавкой ювелира, вытачивающего брульянты великолепной огранки, но - не греет их свет, не для того назначен, не тем положен.
Ну, да, наше дело - крестьянское, только там - в глуши лесов да на гульбе голосов в ярмарочную пору нам любо-дорого.

Авось да Небось (часть 4-я). Серебро & золото.

"Слово - серебро, молчание - золото".
По обыкновению всех знаемых лет привыкли мы, что золото, чья цена веками выше - способно взвесить и оценить собою любую меру, дело и поступок. Золото стяжало себе будто бы бесспорное право быть абсолютным мерилом ценности - "золотая голова", "золотой человек", и ещё Бог весть, что золотое.

Но не таков был Авось, чтобы вот так, запросто, принять это на веру. С его пытливым, не ко всему доверчивым умом - чуйкой, способной высмотреть особую, непохожую на всех, былинку в поле - не раз находил он подсказки, приводившие к удивительным, непредвиденным открытиям.
Ну, как - открытиям?
Это в его личном царстве-государстве почиталось за удачу да находку, а для стороннего человека часто виделось так: идёт себе детинушка, косая сажень в плечах, ворон в небе считает да смеётся чему-то. Признаться, иные, кто первый раз его видел да истории его не знал - и за местного дурачка по недоумению принимали. Так-то.

А нашему искателю - что? - "ну, давай, дядя, ходи, неба не засти" - идёт себе дальше по своим загадочным делам.
Так вот, про что это я? Про серебро с золотом.
Пристала однажды к молодцу нашему новая мысль - за что ж так серебро обошли в народном-то помине - за какую такую вину или слабину ниже золота поставили?
Что сказать - про цену самого серебра, не столь великую в деньгах, он и так знал - так ведь, поди, не за ради денег опричь золота серебро поставлено.
"Есть тут какая-то заковыка - не сойти мне с этого места!"

Гадай, не гадай - а всё одно пришлось к бабке Наталье идти, с сундуками её заповедными здороваться.
Открыли они с Натальей книги, что послабже за ветхостью были - бережно открыли, едва дыша. Бабка-то стара-стара, а от Авося в любопытстве не отстаёт - листы осторожно перекладывает, занавеску от жгучих солнечных лучей в окошке задёрнула - чем не хранительница семипечатных тайн? Глядит на неё Авось, дивится резвости бабкиной. Да что это - полно, пора и секреты отыскивать.

До самого вечернего луча сидели над книгами. Чего только тут не встретилось, что только не прочлось! А всё не то. Наконец, осталась последняя книга, из самых древних.
"Что, баушка, не на печку ли собралась к ночи?"

Тюк тебе, бестолочь, за глупые речи - когда это бабка Наталья с вечерней зарёй спать угоманивалась, аль не помнишь?
Утро вечера мудренее, да вечер утра холоднее - самое время сказкам да вымыслам.

Тем временем и подсказочка - глянь-ка, аккурат под руку просится.
И правда. Переглянулись наши искатели - в один миг об одном подумали.
Была та книга о старом царьградском походе святославовом - ну, об нём только малые дети да глупые бабы не слыхивали - история!

И книгу-то Авось эту сызмальства знал, и бывальщину всегда помнил - а поди ж ты - знакомое, читаное-перечитанное, вдруг новым боком повернулось, вроде как яблочко на яблоньке ко времени поспело.

Гляди-ко в оба - вот он, Святослав, стоит среди воинов своих, руку на щите с мечом держит.
Что это, как не клятва, да и буковки об этом повествуют, все как одна, честь по чести. А рукоять-то, батюшки светы, на этом самом мече - из чистого серебра!
Вот тебе и нашёлся ответ: "Слово - серебро".
Клятвенное, стало быть, нерушимое.

Ну, теперь и вторая отгадка нашлась. В Византии-то во все времена - и в благоденствии, и в порухе - золото выше ценилось. А настоящая цена, почитай, всем константинопольским клятвам была невелика. Продажным там и тогда многое было. Искусство умолчания - верный инструмент любой политики. Недоговорил - вроде и не солгал, и не обещал лишнего. На худой конец - этим русам всегда можно сказать, что толмач, дескать, забылся - своё добавил.

Худое, выходит, золото - самоварное!
А что поговорку наизнанку перетолковали - дак что ж, с той поры и после византийцев много чего переиначили, всего за давностью и не откопать.
Только вот серебряную рукоять на щите Авось с тех пор словно в сердце своём прописал.
Он и для книжек своих затейных, будущих, такой оттиск сделал.
Иные по незнанию думали - печать, мол, это круглая, с пером в серебряной оправе.
Шалишь! Это клятва Святослава - на все века нам завещана.

Авось да Небось. Бывальщина (продолжение экспромта).

Вот и времечко бежит, настала пора для воскресной сказки. Или бывальщины? Помните?
Жили на белом свете Авось да Небось.
Небось-то с малых лет был с жизнью вровень. Ещё бы - в лесной глуши не забалуешь, не забегаешься, отцу с матерью - нАбольшая подмога.
Пока лопотал, босоног был - так и в щепочки поиграл, то правда, а как речь-то понимать начал - изволь, помогай по хозяйству. Спервоначалу возле мамкиной юбки помощником - полешко принести, кур накормить, отцу в узелке обед на просеку отнести, когда у того работы невпроворот - да так постепенно делу-то и обучался.

Приглядится, как отец ловко с лесом управляется - так и кажется, что и сам бы смог.
Стало быть, ко времени, как отец ему пилу да топор в руки доверил - понятлив стал Небось в лесном деле, только сноровки не было.
Ну, а сноровка - она от охоты к делу да от любви приходит - знай, трудись.
К бабке Наталье наш Небось не от лености да праздношатания заглядывал - дальней роднёй она приходилась его мамке, а ведь родню забывать у честных людей не принято. Старому-то человеку за грибами-ягодами уж и не нагнуться - вот и носил он ей лесные гостинцы, за которых на базаре обычно втридорога просят. Да и двор бабки Натальи - нет-нет, а и требовал хозяйской мужской хватки, а наш малОй - тут как тут, словно птицы лесные ему весточку от Натальи посылают.
Здесь, невзначай, и познакомился со всей деревенской детворой, здесь и Авося встретил.

Дружба у них сладилась крепкая. И не поймёшь - как они друг друга углядели, выбрали.
Молчуном был Небось с детства - таким, что всяк, кто его впервые увидит - думает: недотёпой малец уродился. Ан, посмотрит дальше - нет: слушает Небось внимательно, всё примечает и всё по уму делает. За что ни возьмётся - всё сладит отменно, будто век этим занимался.

Видно, на этом они с Авосем и сошлись - в отличие от многих, Небось быстро схватывал всё новое в придумках друга. Тот только заикнётся, чуть помечтает - а Небось тут как тут, да ещё и смастерит затею-то - "не так ли, Авосюшка, ты дело мыслил?"
Думалось всем - что неразлей-вода у них дружба будет, да нужда-забота берёт своё. Как вошёл Небось-то в силу молодую - так и в деле семейном, лесном стал незаменим. Спервоначалу изредка в деревню заглядывал - даже зазнобушку на девичьих посиделках довелось ему нечаянно высмотреть, да куда там! Лес - не поле, он круглый год работящих рук требует.

Работал Небось от ранней зари дотемна. Только в самые суровые морозы передышка была - не от лености или устатку, а потому что знал: силу и здоровье для дела нужно поберечь. Да и матушка тревожилась, когда дичала зима-то: малЫх пО воду в мороз не послать, да и метель до того зла бывала, что и двор доверху за день переметёт, и избу, гляди того, выстудит напрочь. В такие дни Небосю с отцом и возле дома дел с избытком находилось.

Ну, сколько Зиме ни кочевряжиться, а Весна всегда приходит, это закон.
В эту весну - то ли ветер задул нАдолго с другого края, то ли привычное чутьё Небосю подсказало - а уж с неделю, как вспоминал он своего друга закадычного.
Не то, чтобы думал - а так: за миг перед тем, как поздним вечером сон глаза смежИт - глядь, Авось с его шутками да прибаутками, словно воочию, перед Небосем является. Вроде как говорит что-то, руками машет, а что - не разобрать. Уж не случилось ли чего? Поэтому в этот день, как увидел Небось своего друга, выходящего, словно медведь из лесной чащи, перед собою - ничуть не удивился, даже бровью не повёл. Одно мгновение молча смотрели они друг на друга, и тишину леса нарушал только голос кукушки, доносившийся из берёзовой рощи, что прячется за еловым буераком.

Авось да Небось. Бывальщина.

Худая память - что дырявое решето: и много в неё положишь, да мало потом возьмёшь.
Жили на белом свете Авось да Небось...

Мечтательный Авось только и делал, что планы строил. Намечтает с три короба и лежит в тенёчке под берёзой, с божьей коровкой на травинке играет - лепота! Будто бы и сбылось всё по мечтанию этому. А то пойдёт свои небылицы по людям сказывать - те над ним смеются, дескать - "Ну, как не выйдет эдак-то - вон у Фрола в соседней деревне прошлым летом какая оказия вышла, а ведь тоже - вроде всё по плану ладил..."
Авось - знай, смеётся в ответ, он-то о прошлом не ведает, назад не глядит, ему фроловы промашки не наука. А короба те с мечтами своими Авось дома, под лавкой в сенях хранил, и долгими зимними вечерами разворачивал бересту за берестой - где, значит, планы-то его острым камушком начерчены были.
Отцу с матерью поможет - дров наколет, печку истопит, золу выгребет, воды принесёт - и опять за своё. За несколько лет, что вошёл он в года свои молодые - много берестяных свитков накопилось - уж и не помещаются под лавкой-то. Решил Авось ближней весной-летом большой короб соорудить под свои прожекты - это он слово такое иноземное давеча на базаре услышал, когда прилюдно планами своими берестяными перед честнЫм народом махал, к светлой жизни призываючи.

Наступила весна. Дело заладилось, и вот уж готов во дворе отдельный, большой короб, словно дворец какой. Тут тебе и хранилище под мечты - надо-о-олго хватит, тут и лавка с удобным подголовником - это Авось в местном музее подсмотрел - каковы мебели-то раньше были. Сделал, как у барина - знай, лежи и мечтай, никто тебе не мешает.
У местного дьячка выведал книжные секреты - как это так получается, что гусиным пером можно буквенный след оставлять. Ну, за эдаким-то орудием за семь вёрст ходить не надо: уж чего-чего, а гусей в округе было навалом - чай, от двух-трёх перьев ни один не обеднеет.
Вот с бумагой - беда: та, что у дьячка - вся наперечёт, нипочем не захотел ею с Авосем делиться - ни за пятак, что с прошлой ярмарки в кафтане у Авося завалялся, ни за подённую работу, на которую наш могутный Авось был горазд, если дело касалось его мечты и на которой он уже заработал и на топор, и на пилу, и на гвозди и гвоздики, чтобы сладить свой короб-терем.

Что тут делать? Чешет Авось затылок - а ничего не выходит: ни одна залётная мечта к делу не годится, а памяти-то нет - она до тех пор Авосю была без надобности: всё, что требовалось, он у других мог тут же подглядеть. Авось так и короб-то свой новейший строил - поглядывая через плетень, как по соседству дядька Еремей новую избу ладит.

Ох-ох-ох, раз выпала нужда - иди пО людям, глядишь, не обидят.
Беспечным был наш Авось, но не злым - за то люди-то его и всерьёз вроде не принимали, но и зла не держали за балабольство его бесконечное.
Откуда начать? Улица-то во-оот какая длинная, да и то сказать - во всей деревне, почитай, дворов сто, не менее. Решил Авось покамест силушки набраться, в соседний лесок сходить да под своей любимой берёзой помечтать - она всегда его в трудные, пасмурные времена выручала - и сегодня поможет.

Дошёл он до берёзы своей, а та уж нежный сок по веткам пустила, берёзовые почки напитала - вот-вот нежные листочки проклюнутся - только солнышка подавай.
Солнце - друг всей округе. Сызмальства наш Авось Солнцу верил пуще, чем себе: как ни закатится оно в багровые облака на вечерней заре, а утром, чуть свет забрезжит - снова, что весёлый масленичный блин, из-за елового леса выкатывается - смотрите, любо-дорого! Вот и сейчас Солнышко протянуло лучи к берёзе и её белоствольным подругам, расшевелило светом колючие ветки нахмуренных после ночи елей, заиграло солнечными зайчиками на конопатом носу Авося. Пора - скоро и день на дворе.

Самый крайний к лесу домишко был знаком Авосю давно - жила тут бабка Наталья, к ней и ближние, и дальние ребятишки частенько прибегали со своими детскими затеями. Кого букве научить, кому куклу из лоскутков сладить, а кого и на разум наставить - дитё родителю-то не всегда верит, сомневается, а уж старый человек не соврёт: и бывальщину скажет, и поговорку толковую к месту припомнит, и на ум наведёт.
Сам Авось нередко у бабки этой вечерял, сказки её слушал, тут и писать на бересте научился.
Заскрипела бабкина калитка - ну, вот и она, вышла встречать добра молодца - ишь, какой вымахал, а ведь ещё недавно, помнится, под стол пешком ходил, в одной рубашонке бегал, только пятки по пыльной дороге сверкали. Этого самого Авося бабка Наталья ещё с тех пор выглядела среди прочих ребятишек: глазки карие, смышлёные, на науку горазд, беспокоен только - всё бежит, всё торопится увидеть, разглядеть.
Мечтать-то его она сама и научила, чтобы урезонить маленько ум-то его беспокойный. Да перестаралась, видно, в этой науке - вон он какой вымахал, а ещё ни одной мечты к делу не приложил.

Поведал Авось бабке Наталье свою нужду - глаза виноватые, как у кутёнка, даром, что детинушка - косая сажень в плечах. Надеется малОй - бабкины советы его никогда не подводили.
Прошли в избу - Авось вдохнул знакомый смоляной запах соснового пола, который не раз драил песочком до молочной белизны, когда бабка Наталья готовилась к большим весенним праздникам.
Весело тогда было! На ближайшей к дому лесной опушке водили они хороводы, и все деревенские ребятишки, от мала до велика, сбегались, чтобы станцевать да покружиться вместе. Кто налаживал свирель, гудок из тонкой тростниковой веточки, подпевая нежной мелодией хороводным песням, кто прибегал побаловаться, поглазеть да поиграть в горелки - только до сих пор у нашего беспамятного Авося, словно воочию, стоят перед глазами эти весёлые дни и вечера весенних закличек Весны.

Так, всё в избе по-прежнему - и сухие травы, пучками развешанные по стенам и придающие дому тот неповторимый аромат, который, казалось, и научил его мечтать зимою о тёплом лете. И тканые пестрорядные дорожки через всю горницу, от порога к окошкам. И чугунки - раз, два, три - на месте, закоптились только без меры - он в своих мечтаниях давненько к бабке-то не заглядывал, не помогал.
А она - вроде и меньше стала, руки в прожилках, а глаза по-прежнему молодые за задорные. Что удумает, какой секрет поведает Авосю?
Вроде кажется - уж все секреты рассказаны, да жизнь подкинула новую задачку, и на тебе! - готовых ответов в берестяной кладовой не нашлось.

"Ну, что, чай, помнишь сундуки-то мои старозаветные?" - Наталья лукаво глянула на своего ученика весёлыми, чуть насмешливыми глазами.

Ещё бы не помнить! Каждый раз, когда бабка по необходимости приоткрывала один из своих сундуков - носы всех ребятишек, которые находились в горнице, моментально оказывались возле открытой крышки сундука.
Пока Наталья искала нужную вещь - она успевала ответить на многочисленные ребячьи "для чего" и "зачем", которые сыпались, как горох из передника.

Сундуков было три: в самом большом и неподъёмном, окованном по углам и подзамочью медными накладками - хранилась уйма старинной одежды, названия которой ребятам запомнить так и не удалось - но вид её, часто причудливый и незнакомый, навсегда запечатлелся в их памяти, как запоминается сказка, поразившая детское воображение.

На ощупь эта одежда была знакома не многим, а только тем из ребят, кто накрепко прикипел к бабке Наталье с малых лет и потому пользовался особым доверием, участвуя в важных хозяйственных делах этого маленького дома.
По лету одним из таких дел было аккуратное и бережное просушивание на солнце этих одёжных сокровищ, которыми Наталья очень дорожила - поэтому каждый раз Авось с превеликой осторожностью переносил и раскладывал содержимое сундука для просушки во дворе.

Бережное складывание одежды обратно в сундук доверялось ещё более умелым рукам, которые с любовью могли расправить неправильную складочку или старинное кружево, чтобы до следующего летнего осмотра это тканое и шитое богатство сохранило и свой вид, и вечно возрождающий дух старины.

Среди девчушек, что крутились возле бабки Натальи, такими умелыми руками и бережным отношением выделялись две сестры, что жили по соседству с Авосем в большой и работящей семье - Маруся и Аннушка.
Маруся была ловкой и подвижной, всё успевающей - ей бабка Наталья передала все "печные" секреты - и какая каша сколько воды просит, и про то, как из одинаковых огородных растений сварганить несколько непохожих похлёбок, а уж про закваски и разносолы бабка Наталья рассказала обоим сёстрам, когда те подросли и вошли в девичью пору.

Но Аннушка... В одно мгновение Авось представил Аннушку - такую, какой она стала сейчас. Внимательная, справедливая, заботливая, трудолюбивая и безотказная, а уж к рукоделью мастерица! - наверное, эти лучшие качества старшей сестры помогут ей стать в будущем лучшей матерью и хозяйкой дома... Авось вздохнул - именно такую жену намечтал он в зимние вечера, да что проку? Чем он сам может похвалиться, куда молодую жену привести? У него пока, кроме нового короба для его берёзовых грамоток с мечтами - ничего...

"Что призадумался?" - бабка Наталья прервала его привычные грёзы. "Держи-ка крышку, сынок," - она приоткрыла средний сундук, о содержании которого Авось почти не знал. Судя по всему, этот сундук был предназначен только для женских секретов и хитростей, потому что именно возле него чаще всего хороводились девчонки, приходившие к бабке Наталье на зимние посиделки, чтобы долгими вечерами попеть старинные песни да научиться затейливому рукоделью.
"Вот, милый - всё, чем могу помочь твоей докуке," - бабка Наталья протянула Авосю небольшой свёрток - "да ты разверни, разверни," - заторопила она.

Авось, ещё не вполне сумевший отогнать неотвязные мысли об Аннушке, с недоумением разглядывал аккуратную стопку лоскутков из неотбеленного льна, приятно холодившего руку.
"Хм, бабка моя дорогая, уж не со старости ли да немощи своей ты меня с девицами перепутала? На что мне эдакие финтифлюшки - не кукол ли насоветуешь тряпичных крутить? Впрочем, с тебя, затейницы, станется!" - и он с любовью обнял её за плечи. "Ну, говори, чего удумала."

"А вот, касатик, что. Не помнишь ли ты ненароком, что лежит у меня в третьем, самом заповедном сундуке, кроме жемчугов да нарядных праздничных уборов, в которых вы, мужское племя, ровным счётом ничего не смыслите?"

Авось слегка взъерепенился: "Что это ты, матушка, за беспамятного меня держишь? Как мне не помнить? За порядок в этом сундуке отвечали я да Аннушка. Она, разумеется, за ваши красовитые затеи - кички, убрусы и прочие причуды, а я - помнишь ли ты сама-то? - главный книгочей из твоих воспитанников. Мне и доверено было ухаживать за второй половиной сокровищ. Книги там, книги! Все их по сей день, каждую страничку - помню".

"Ох, голубчик ты мой, не взыщи, что с меня, старой насмешницы, взять?" - то ли в шутку, то ли всерьёз продолжила свои речи бабка. "Мудра твоя затея - новые листы под самодельные чернила добыть. Мы ведь в наших-то лесах - не бояре, нам караванами восточные шелка да рисовую бумагу не возят. Только и есть - что само у нас растёт-водится. Вот ленок-то, глядишь, и сгодится. Только тут моей бабьей, женской хитрости мало - винюсь за гордыню - тут мужская смекалка нужна."

"Постой-постой, бабка Наталья - уж не хочешь ли ты сказать, что на этих-то вот холстах и писать можно, если поколдовать над ними немного?"

"Кто знает, что из этого может получиться? На то ты и мечтатель, чтобы пробовать да гадать о незнаемом, - Наталья заботливо поправила на молодце кафтан - ступай домой, скоро солнышко сядет, а утро вечера, как ты помнишь - мудренее".

"И то правда", - откликнулся Авось - "спасибо тебе великое за подсказки, только знаешь, дорогая моя, есть и ещё к месту поговорка - "один в поле не воин".

Бабка Наталья вздохнула: "Что уж тут скажешь? На этом наша женская власть заканчивается, тут тебе ни я, ни расторопная Марьюшка с трудолюбивой Анной не в помощь, тут молодецкая удаль да мужская хватка нужны. Вот что: помнишь ли ты молодца, что у нас, в прежние беззаботные времена, к любому делу был пригоден - всё у него в руках ладилось, чему ни научишь?"

"Как не помнить? Мы с ним по тем временам и дружили крепко, многому от него научился, на его сноровку глядючи. Он ведь, кажется, из лесных жителей - не деревенский? Только вот имя его запамятовал".

"А имени его ты и не знал. У меня память нынче на имена не та, что прежде - но не в этом дело: ведь его тогда вся ребячья ватага, что здесь обитала зимы и вёсны - решила не по имени, а иначе называть.
Прозвище ему придумали - "Небось", чтобы, значит, вам с ним, по дружбе, созвучнее было - "Авось да Небось".
А он и не обижался, да и словечко это - "небось" - он сам к нам и принёс. Бывало, намечтаешь ты какую затею, а как делать её, с какой стороны подойти - не ведаешь.
А он тут как тут: "Небось, справимся." И - за дело, а дело у него в руках горело - не зря он всё детство с колыбели в лесной заимке провёл, многому у взрослых научился, плечом к плечу работал.
Он и сейчас там с родными живёт - ты в деревне-то знающих людей поспрашивай, они тебя к нему и выведут. Да от меня его родителям в ножки кланяйся: такого умелого и трудолюбивого сына - талант надо иметь, чтобы вырастить".

Шёл Авось в сторону родного дома, вспоминая своего друга детства - и словно на крыльях летел, и детскими забавами казались ему теперь и его берестяные грамотки, и новый короб.
Теперь он точно знал: любая хорошая идея - возможность, осуществимая благодаря мастерству и опыту.

Хочется постить всякую фигню на постном масле.

На фоне сегодняшнего анонса ЖЖ про его очередную "новую волну"(заметьте - пишу с маленькой буквы - стало быть, не плагиат) - в направлении формирования осознанного и "окультуренного" (это уже парафраз) потребления.....

...хочется если не завопить дурным голосом, то поблажить точно.

Итак, тема игры, тема субличности.
Знакомьтесь - моя конфетно-фантичная Кармен, года два пылящаяся возле моего же ноута.
И - мы же девушки с характером, нам инсталляцию подавай, которая практически - застывший перформанс.
Назовём это - "Обожание".
Вполне?
Да-да, субличность Ребёнок на недальнем плане и мудрый Взрослый тихо созерцают.
Пока моя Кармен выстоит с веером наперевес.
Итог: воинственность на тонких ножках требует изрядной подпорки, увы!
А те двое мне значительно ближе, хоть и сетую на них за излишнюю созерцательность.

Стихо на всякий случай.

Нет фонарей - разобраны давно,
Рассохлось и течёт у бочек дно,
И всем, кому не выдали свечи,
Скажу - былое помни, но молчи.
В молчаньи - гул, окрест - разор и хлам,
И что с того, что побелили храм?
Вокруг черно без пахоты и рук,
Да княжий скипетр окормляет слуг.
Державы мощь в руке, руке - невмочь...
Гони тех слуг, пока не поздно, прочь.

Немандариновое стихо.

Так незнакомо
пахнут мандарины -
Желанья будоражат
без нужды...
Кто говорит,
что есть ещё мужчины
Без хлёсткой,
неоправданной вражды?
Где женщины,
что пряли втихомолку,
В той пряже -
заповедное и снег...
Кружись, моя кудель!
Да всё без толку -
Когда не дышит миром
человек.

Подмоченная репутация РЖД.

На днях только чудом не произошло крушение пассажирского поезда, следующего в направлении Воркуты, на Ярославской железной дороге.

https://www.bnkomi.ru/data/news/97450/, комментарии к посту содержат первые вопросы населения Крайнего Севера, которые должны задать и следственные органы. Устные ответы не принимаются, скажем заранее - инспектировать пора всё, и не липово.

Это один из оперативных официальных постов в сети, мало-мальски проливающих свет на ситуацию, дающих информацию для семей северян, пакующих чемоданы в ожидании пути домой - в неласковый край, выстреливающий - нет, не весной, летом - быстрой и низкорослой зеленью, и так же быстро впадающий в дремоту зимы, с её полярной ночью и магнитными аномалиями.

В край, который выбрали когда-то их юные родители, собравшие нехитрые пожитки свои и отправившиеся не столько за счастьем - с чего бы ему взяться в северных краях? - сколько за своим куском хлеба, казавшимся столь сладким после голода военных и послевоенных лет.

Вот каков нынче их путь https://www.bnkomi.ru/data/news/97464/

Латанная-перелатанная, перестеленная со времён ГУЛАГа дорога до станции Воркута, наследие любимого мною СССР, страны, которую не пнул в сети только ленивый, если говорить о "племени младом".

Безумно дорогая дорога и по нынешним прагматичным меркам. Раньше - дорогу мерили трудом и жизнями, положенными в её основание, трудом, отдающим долги Родине - за то, что не сгинула под фашистом, что не растеряла веры в будущее.

Теперь измерение другое. Как окупается? Сколько ещё можно выжать из пассажиров простых российских рублей - потянут, или как в 90-е, будут загорать в тундре вместе с куропатками, аборигенами здешних мест? Сколько можно ещё загрузить для бОльшей рентабельности в направлении нашего российского Клондайка (конечно же, мы говорим здесь о новых планах усилить магистраль в направлении Ямала).

Словом - деньги делают деньги. О них нынче - либо хорошо, либо ничего.

Нет, здесь разговор вовсе не о деньгах.
Скоро, день за днём, в течение всего августа, по этой дороге будут перевозить самое дорогое достояние Российской Федерации - детей.
Вы знаете, что такое дети Арктики?
Вероятно, столичному работнику, скучающему над чередой министерских отчётов где-нибудь недалеко от Тверской, дети Арктики представляются весёлыми коренными жителями тундры, играющими в догонялки с оленями и лайками.

Увы, читатель!
Дети Арктики - это тысячи детей, рождённых судьбами послевоенных лет. Это внуки и правнуки русских, украинцев, беларусов и всего спектра национальностей нашей необъятной совсем недавно страны. Это дети, умеющие радоваться, несмотря на полярную ночь. Это дети, всегда по-особенному ждущие летних каникул, потому что, к счастью для большинства из них - каникулы означают поездку на большую землю, на малую родину их семьи, да и просто к солнцу и настоящим деревьям.

И вот этих детей - по ТАКОЙ дороге?

Господа, вы звери!(с)