Tags: Авось да Небось

Авось да Небось (задел части 10-й).

Везло Авосю на умных да расторопных людей. Есть люди расторопные и хитрые - когда ум и ловкость оборачиваются себялюбием непомерным да ловкачеством. Наша речь - не про них вовсе, а про тех удальцов, что умудряются и себе доброго в охапку набрать, и с ближним поделиться...

Хм, думаю, вы опять не поняли - "доброе" тут не нажива, а самая, что ни на есть польза - когда личное с общинным рука об руку... Кажется, опять невнятное вышло, уж не взыщите - ночь, она хоть перу живость и придаёт, да разум хороводит.
Вернёмся к Авосю и его везению - глядишь, спроста, без обиняков и экивоков, и растолкуемся о правде житейской.
О чём это я? - а какая ещё бывает правда, и сколько их? Говорят, не пересчитаешь: нынче чуть не у каждого - своя...

Да-да, мы же хотели об умных да расторопных...
Один из недавних сотоварищей, из общего числа тех, что без счёту встретил Авось на своём пути к мечте, делу своему печатному - звался Емельяном.
Звучит имячко вроде и солидно, да не вполне...тьфу ты, что у меня оговорка на проговорке сегодня под руку лезет?
Емелей его народ кликал, Емелей - смекаете, какие хохмы человеку через день да каждый день приходилось выслушивать? "Мели Емеля - твоя неделя" - а ведь невдомёк говорящим, что не про леность это да пустословие, а про то, что руки горят к работе, ум-разум удержу не знает, впереди хозяина бежит.
Ну, а речь - само собой, в пристяжных, ей при таком раскладе безделье не грозит: дельную-то мысль если не записывать надо, то проговаривать - точно, пока она, хвостатая, не сбежала...
Гляди-ко, а от меня, я вижу, сегодня все мысли - врассыпную, не собрать вдруг, не угнаться.
А может - ну их, подраспустить на время, времечко - да хотя бы до утренней зари. И то дело. Не скучайте.

Стихо, кому надо стихо.

Теперь один...
И в праве, и в борьбе,
Но от себя, как червь,
Ползти не вправе -
В негаданной,
С подвывертом, судьбе,
В нечаянном служении
Державе.
И если крыл
Судьбе недостаёт,
Чтоб улететь
И плакать одиноко,
Смотри назад -
Как плачет твой
Народ
Сквозь божие
Недрёманное око...

Авось да Небось. Тяготы юности (часть 9-я).

"Главное, что даёт юность, и только юность - мечту как желание перемен. Худо, если к мечтам, самым лучшим, прекрасно измысленным, не прикладывать дела, пути. Путь - это всегда выход за пределы привычного, устоявшегося, быть может, удобного.
Те же юные мечтатели, для которых в жизни перевешивает удобное - коротко ли, скоро ли - сползают опять к юбке - мамкиной, жениной - не суть. Ну, дальше - как водится, по укладу и традиции - "где родился, там и сгодился".

А вот маятные, неуёмные мечтатели - всенепременно прикасаются к новому, сызмальства не виданному, не знаемому. Тут и начинается настоящее, всамделишное ученье. Да только учение без радения - свычки брать, готовности делиться, артельно работать - пустое.

Есть такие умники, что в учении по верхам скачут - пенки сбивают, толку от них ни на грош. Быстро сдуваются: если костыль какой - денежное ли вспоможение, грамотку ли обещальную - не подставит родитель-благодетель, так и вовсе округ поворачиваются - и к тем же юбкам. По городским ли шляются, пока запас родительский не подточили, к своим ли пенатам возвертаются - это у кого на что монеты да знакомых покровителей припасено. Оженить такого оболтуса - чаяние любой матери - авось в ум войдёт от еженощной заботы о ближних да о хлебе насущном".

Авось да Небось. Думы о мире ( часть 8-я, микроскопическая).

"Мир держится на трёх китах: детство, юность и мудрость", - Авось нередко теперь вспоминал слова бабки Натальи, почитая их за особое откровение.
"Выпростает малое дитя ножки-то из пелёнок, оторвётся от мамкиной юбки - стало быть, путь ему с той поры открыт.
В какую сторону двинется, на что заглядится - его воля. Шишек по неумелости набьёт, часом и обожжётся - счастье, если чуть, для острастки да опыта. Чуть дале от дома побежит - само собой, коленки посшибает - скорость да ловкость не за так даются, здесь тоже привычка нужна.
А там, опосля времечка - глядишь, востроглазое дитя округ взрослых опять вьётся, только уж теперь - стоючи на своих ногах крепко и любопытство имея огромное - а ну, что там, за батяниным локтем-то деется?
Не видно ему, мальцу с понизу-то.
Карабкайся на лавку али вон на чурбак какой, наблюдай, запоминай, спрашивай. И только потом, под приглядом старших и с их поучения - пробуй, свою ухватку нарабатывай.
Так неуёмное детское любопытство вырастает в любознательность и навык - а как же иначе? Сама по себе и речь не даётся, с материнской колыбельной начинается"...

Авось да Небось. (часть 7-ая, почеркушки)

В скудные времена за крепкими стенами не отсидишься.
Есть, да и будут грамотеи, что с книгою в руке отчитают по тебе отходную, ратуя, как за панацею, за идеологему личного успеха - вырвись, беги, не оглядывайся на прошедшее!

И вот - истинные бедняки - те, кто побегут на этот зов, сманивший душу русскую в гать нехоженую. Топко там, болото. Истины, которые открываются на этом пути - суть несчастья одиночества и тщеты. Потому что - себе, узкому неприглядному мирку - все инвестиции чёртовы. Манит, манит чертяка неведомый, в сияющие соблазны одевается. А приблизишься, войдёшь - и видишь, что пустое. Ну, на худой конец, в обозримости ближайшего болотца увидишь таких же олухов царя небесного, невнятно отчего кинувшихся за дешёвой малиной во бору. Исход, только исход спасёт дуралея, возомнившего счастие своё человеческое - во временном, вещном, в кураже одинокого успеха.
Тщить себя на этом пути надеждою на команду, товарищество - ещё одна маленькая ложь, досыта приправляющая горчинки, да что там - горечи великой - копимой для момента прозрения.
Вот оно, чаемое, в его оборотной, невидимой наивному слепцу стороне.

Так, или примерно так, с поправкой на слова, им незнаемые, но нынче - верные, обдумывал дальнейший путь свой наш обожаемый Авось.

Афось да Небось (часть 6-я). Не пристало русскому за неметчиной гнаться.

Сам не заметил, как загордился Авось. Вроде бы - всё чин-чином, да что-то не то. Словно червоточина в молодом яблоке - а уж она, известно, и плоду созреть не даст, и соседние погубит.

Много стало знакомцев у Авося после того, как мельничку свою бумажную они с Небосем наладили да первую бумагу откатали. Где поодиночке, где хором ходоки-то местные к ним на заимку придут - для челобитной или ещё какой нужды неотложной, вскладчину, бумаги купят. Ну, что тут за торговля? Всё больше - меном, по старинному обычаю.

Да и то сказать - откуда в их краях монету живую брать? Все большие тракты - за семью лесами, за девятью горами, не про них проложены. Так что вдруг, чего угодно душе - не справишь. Дожидайся, пока с обозом зимним али летним, а то и по реке-матушке, загаданное на деревенскую ярманку привезут. Не ленись, копи понемногу товарец на продажу, чтобы чохом, на большой предпраздничной торговле, заезжим купчишкам за малую деньгу приладить. А до тех пор... Вот оттого и мена из обычая не вышла по сю пору, и сами мастеровые люди в глубинке нашей - на вес золота.

Да-а, золото... Оно ведь в больших городах силу взяло, там на него и товарец, и человеков дюжинами покупают. А в лесах золотом-то не наешься, не напьёшься - слегу не подправишь, сети не совьёшь, лапти не сплетёшь. Руки нужней. Петрушек да затейников пустых деревенские только в ярмарочные дни да на городском торге любят, а в будние - езжай себе, балаболец, к городским лентяям, что по вечерам в упряжках катаются - у них, поди, и спрос.

Словом, со времени, как пошли добрые вести о бумажном деле молодцев наших - зауважали умельцев земляки. Мало того - мастера, известные в округе, с Авосем да Небосем лишний раз по большим праздникам деревенским увидемшись - без слова не отойдут. А где слово - там и два: знающим да рукастым только дай об деле начать говорить - откуда и речи-то берутся?

Вот уж и наш молчаливый Небось, будто оттаял - нет-нет, а и соберёт вокруг себя рассказами своими о хитростях станов бумажных ватагу немалую. Где степенные люди, где взъерошенные лесные бородачи, словно медведи из леса пожаловавшие на воскресную деревенскую торговлю - слушают, кивают. А то и молчаливые мальцы в отцовских шапках прибьются к разговору, и уже по блеску мальчишеских глаз можно догадаться, как нетерпеливо бьётся в детской груди восторженная душа будущего мастера.

Ну так так - вроде и дело, нужное да желанное, у Авося движется, а всё, как говорят - дурная голова ногам покою не даёт. Маятно Авосю на одном месте да с одним делом. Вот и книжки эти... - эвон, когда Платон свои диалоги написал по-гречески. Сколько с тех пор воды утекло? А наши-то ребятишки через одного - неграмотны. Да что через одного - на всю деревню, считай, с пяток юных грамотеев и найдётся, да и тех в книжном деле - не дьячок, не родители, а та же бабка Наталья и выпестовала.
Сумрачный ходит Авось, лесные пни сшибает, зыркнет глазами так - что и не попадайся. А малым помощникам - что? Они завсегда возле Небося крутятся, навыки бумажного дела осваивают.

Наконец решился. С вечера речи завёл, издаля начал. "Вот, Небось, друг ты мой заветный, делаем мы дело - и уж столько наворотили, что впору в город возы с бумагой запрягать, большую деньгу поднимать... А куда дальше, дальше-то - как мыслишь?"

Задумался Небось, на друга глянул: "Маленькое дело, говорят - лучше большого безделья, а мы вон какое ремесло в наших краях наладили - что и не всякий город похвастать может. Ишь, даже барин городской приезжал на прошлой неделе торговаться за мельничку нашу да за секреты бумажные. Верно ли понимаю - ты ж ему, супостату, ни за какие коврижки да посулы ничего не продал. Выходит, по-иному наше дело будущее видишь? Сказывай, не томи, одна голова - хорошо, а две - лучше".

"Э-эх, то-то и оно, что в голове - разруха про это. Не то, что три дороги - прям семидорожье какое-то видится. И каждая дорога в разные стороны указывает, про своё говорит".

"Ну, одну из дорог и я угадаю: не иначе, как к бабке Наталье нашей идти, совет с ней держать. По сю пору она нам в добром совете не отказывала".
Порешили наутро ехать.

Охо-хонюшки, гости дорогие... Хоть и не ждала никого Наталья в эти постные дни, а краюшка хлеба да крынка молока всегда под рукой. Молчит. Догадлива - не за нарок молодцы её явились, чуть свет - не иначе, по важному делу. Вон, Небось словно лицом просветлел с тех пор, как их большой затее удача выпала. Только Авось отчего-то сегодня глаза прячет, хмурится, словно душой суетится об чём-то.

Отобедали. Авось котомку свою большую развязал - кипу листов, почти белоснежных, аккуратно тесьмой перевязанных, перед бабкой на чистый край стола выложил. Подарок, стало быть - ну, и похвальба молодецкая - вот мы, мол, каковы теперь мастера.
Наталья дарёные листы огладила, к сердцу прижала - тепло.
А уж потом - разговоры об деле: "Не взыщи, Авосюшка, коли поперёк вихров поглажу..."
До самой вечерней зари говорили, спорили. Ерепенился Авось - словно от упряжи, от натальиных речей отбрыкивался. Что тут скажешь? Дурака и в красной шапке узнаешь.

Со спорщицей спорить - себе дороже - уйдёшь, несолоно хлебавши. Присмирел Авось, гордыню свою в карман до поры припрятал - не об ней сейчас речь. Изо всех дорог выбрали самые неотложные для бумажного дела - получилось если и не хождение за три моря, а всё одно путь неблизкий. Только словчили малость: три разные дороги - в одну вытянули, из одной в другую.

Первую-то дорогу - в ближний скит направили. Аккурат туда, где путник, что платоновы диалоги Наталье подарил, познавал жизнь в трудах суровых да праведных. У него, сказывают, не только книжки, а и чертежи по печатному делу найти можно - только премудростей этих, кроме него, никто не понимает, потому как писаны они на латинском да немецком наречии.
"Так что, милок, вторая думка твоя про дорогу в неметчину - самая, что ни на есть негодная - у нас, вишь, и свои грамотеи на сей счёт найдутся. А там, в заморщине этой неведомой - чего ждать? Вспомни Евлампиеву судьбину: в кабалу в один миг, как в капкан, попадёшь. И будет тебе:"Афось, иди туда! Афось, делай то!" - а вовсе не то, про что ты сейчас умом витаешь". И верно, права бабка Наталья.

После скита-то Авось в совсем уж дальнюю дорогу собрался: отец Макарий, тот самый, мало того, что поделился знанием и книгами дельными - адресок дал столичный, где и в хлебе да соли не откажут, и о деле книжном присоветуют. Ну, а дале - путь в две сотни верст из Москвы на Полотняный завод, что с петровых времён дело бумажное ловко да бережно правит. Выходит, что и мастерству из первых рук не грех поучиться, и толмачи без надобности. Опять же - не наудачу идти - по челобитной да доброму слову Макария. А вольная - здесь она, в котомке, наготове, в потайном кармане приторочена.

Долгие проводы - лишние слёзы: благословила молодца Наталья, не показала печали перед долгой разлукой.
"Ну, а платонову книжку ты покамест отложи: нашел дурак игрушку — лбом орехи щелкать.
Вот она, как её там? - философия - вся в русских поговорках записана. Приоткрой, коли нужда какая случится", - Наталья бережно прикоснулась к старинной тетрадке, убористо исписанной мелким витиеватым письмом, и протянула её Авосю.
"Не серчай на правду-то: всякая наука - из наблюдения да внимательного отношения к жизни выросла. Поспоришь, нет? То-то".

Авось да Небось (часть 5-я). Платон.

Отказаться от диалога - всё одно, что вывесить белый флаг. Дескать, один ты и нет тебе сотоварища, а, стало быть, и спасения.
Крик во всю ивановскую - из тьмы египетской.

Так, сидя ввечеру под раскидистой берёзою на берегу реки, раздумывал Авось.
Неподалёку эхом отстукивали последние, уже на исходе красной вечерней зари, звуки молота, которым неутомимый Небось оттачивал очередную важную штуковину для мельницы-затейницы их бумажной. Ну и что с того, что этих-то штуковин с две дюжины, поди, наготовлено - запас, как известно, карман не тянет.

Авось усмехнулся, ясно представив убедительный взор друга. Даже в этом, волею разных своих характеров, они не походили один на другого - что, как ни странно, шло на пользу дела. Сам он, Авось, всегда успевал помыслить наперёд и угадать едва ли не любые подвохи, могущие приключиться нечаянным случаем в новом и сложном деле, ими облюбованном. А расторопный в мастерстве, но, как вы помните, не в словах, Небось мигом подхватывал мысль, соображая, каким макаром изловчиться, чтобы на лету подхватить слабину за хвост и приладить, словно не было и тени неудачи.

Да, диалог... Слово-то какое мудрёное, нерусское. Сам Авось только недавно раскопал его в одной книжице, что подарила щедрая бабка Наталья, когда он приходил обмозговать с ней очередную свою заковыку, что едва не остановила весь их с Небосем братский уклад в общем деле.

Лекарство от эдаких недугов было известно: позвенела ключами Наталья - и к заповедным своим сундукам. Так-то, хоть и возле дороги изба, и древностей полна - а всё открыто: лихих людей тут, кажется, отродясь не было, а, коли и заходил какой нездешний путник - так историй у него не спрашивали, слова не пытали. Чай травяной, похлёбка, в сытные времена - каша - и ступай себе дальше с Богом, куда путь держал.

Один из таких путников и оставил Наталье книжку-то эту. Был он прост, но по всему видно, что шибко начитан, тут нашу бабку не провести: и слово-то молвил иначе, и осанку имел не мужицкую. Кто там его знает - что потерял он в наших краях, что искал...

Только поутру, воспряв духом после сна на мягкой, почти воздушной соломенной постели, и выпив щедрую крынку парного козьего молока, укладывая заплечный свой узел, протянул он Наталье маленькую, чуть поболе ладони, книжицу с неведомыми буквами. На память, значит. Выходит, за вечер углядел гость неведомый её сундуки-то книжные. Как? Не иначе, духом почуял.

Книга, она ведь свой особый дух имеет. Одну-то схоронишь - вроде как ничего, развеется всё в вихре, кружащем по избе: там лук-чеснок в косицу связан, что от сырости да болезни избу стережёт, у притолоки - духмяные травы воспоминания тёплые, летние навевают, в красном углу лампадка теплится, как и положено. А вот если к сундукам заветным развернёшься - чуешь? - так и пахнёт стариной. От книжного сундука запах особенный - коли глаза закрыть да прислушаться - так и видишь перед собою лес высокий, сосны, словно скрозь потолок проросли, иголками шевелят, о чём-то переговариваются, им одним ведомом...

Так и лежала дарёная книга в заветном месте до того дня, пока бабка Наталья не решила - ко времени теперь сия наука её любимцу. Авось сначала, было, растерялся, как незнакомые буквы увидел, потом отшутиться хотел - не про меня, дескать, баушка, подарок твой - тут грамотей познатнее нужен.
Согласился, чтобы старую не обижать, взял.

А уж когда книгу-то на заимку в своей холщовой сумке принёс да в урочный час раскрыл - понял: и тут Наталья не оплошала, хоть спесь с него на сей раз сбивать и не стала. В книжке-то, между страницами, листы рукописные во множестве. На тонкой, почти шёлковой бумаге, и вязь-то буквенная - разборчива да вся по-нашему писана.

Не сразу подступился к книжке Авось, а как почал читать - едва не утонул в мыслях-то. Слог складный, певучий, образный - словно даль из-под ладони раскрывается. И смех, и грех - правду сказать - на три дни все дела забросил, отнекался.

Любопытной книжка оказалась, хоть и довелось прикоснуться к премудрости её только через рукопись неведомого толмача. Видно, и вправду ходок тот непрост был, как говорила о нём бабка Наталья - если такие диковинные строки в заплечной суме носил.

Не все книжные мысли Авось сразу понял, не все имена вдруг запомнил. В заглавии-то лёгкое имя попалось - даром, что иноземное. А всё потому, что с самого босоного детства авосева знался он с добродушным и могутным деревенским богатырём - мастером, жившим по-соседству, Платоном. Тот своими умелыми руками мог такую лодку выстругать - что и княжьи лодии ей не в пример будут. Да и старший сын у мастера, что по имени отца был назван - на все затеи деревянные сызмальства был горазд.

Вот и выходит, что Платонами - хоть в наших, хоть в чужеземных краях - зазря, без смысла, не называют. И по сей день - чуть какая кручина случится в душе у Авося - он в диалогах этих платоновых и утешение, и подсказку находит.

Авось да Небось (часть 4-я). Серебро & золото.

"Слово - серебро, молчание - золото".
По обыкновению всех знаемых лет привыкли мы, что золото, чья цена веками выше - способно взвесить и оценить собою любую меру, дело и поступок. Золото стяжало себе будто бы бесспорное право быть абсолютным мерилом ценности - "золотая голова", "золотой человек", и ещё Бог весть, что золотое.

Но не таков был Авось, чтобы вот так, запросто, принять это на веру. С его пытливым, не ко всему доверчивым умом - чуйкой, способной высмотреть особую, непохожую на всех, былинку в поле - не раз находил он подсказки, приводившие к удивительным, непредвиденным открытиям.
Ну, как - открытиям?
Это в его личном царстве-государстве почиталось за удачу да находку, а для стороннего человека часто виделось так: идёт себе детинушка, косая сажень в плечах, ворон в небе считает да смеётся чему-то. Признаться, иные, кто первый раз его видел да истории его не знал - и за местного дурачка по недоумению принимали. Так-то.

А нашему искателю - что? - "ну, давай, дядя, ходи, неба не засти" - идёт себе дальше по своим загадочным делам.
Так вот, про что это я? Про серебро с золотом.
Пристала однажды к молодцу нашему новая мысль - за что ж так серебро обошли в народном-то помине - за какую такую вину или слабину ниже золота поставили?
Что сказать - про цену самого серебра, не столь великую в деньгах, он и так знал - так ведь, поди, не за ради денег опричь золота серебро поставлено.
"Есть тут какая-то заковыка - не сойти мне с этого места!"

Гадай, не гадай - а всё одно пришлось к бабке Наталье идти, с сундуками её заповедными здороваться.
Открыли они с Натальей книги, что послабже за ветхостью были - бережно открыли, едва дыша. Бабка-то стара-стара, а от Авося в любопытстве не отстаёт - листы осторожно перекладывает, занавеску от жгучих солнечных лучей в окошке задёрнула - чем не хранительница семипечатных тайн? Глядит на неё Авось, дивится резвости бабкиной. Да что это - полно, пора и секреты отыскивать.

До самого вечернего луча сидели над книгами. Чего только тут не встретилось, что только не прочлось! А всё не то. Наконец, осталась последняя книга, из самых древних.
"Что, баушка, не на печку ли собралась к ночи?"

Тюк тебе, бестолочь, за глупые речи - когда это бабка Наталья с вечерней зарёй спать угоманивалась, аль не помнишь?
Утро вечера мудренее, да вечер утра холоднее - самое время сказкам да вымыслам.

Тем временем и подсказочка - глянь-ка, аккурат под руку просится.
И правда. Переглянулись наши искатели - в один миг об одном подумали.
Была та книга о старом царьградском походе святославовом - ну, об нём только малые дети да глупые бабы не слыхивали - история!

И книгу-то Авось эту сызмальства знал, и бывальщину всегда помнил - а поди ж ты - знакомое, читаное-перечитанное, вдруг новым боком повернулось, вроде как яблочко на яблоньке ко времени поспело.

Гляди-ко в оба - вот он, Святослав, стоит среди воинов своих, руку на щите с мечом держит.
Что это, как не клятва, да и буковки об этом повествуют, все как одна, честь по чести. А рукоять-то, батюшки светы, на этом самом мече - из чистого серебра!
Вот тебе и нашёлся ответ: "Слово - серебро".
Клятвенное, стало быть, нерушимое.

Ну, теперь и вторая отгадка нашлась. В Византии-то во все времена - и в благоденствии, и в порухе - золото выше ценилось. А настоящая цена, почитай, всем константинопольским клятвам была невелика. Продажным там и тогда многое было. Искусство умолчания - верный инструмент любой политики. Недоговорил - вроде и не солгал, и не обещал лишнего. На худой конец - этим русам всегда можно сказать, что толмач, дескать, забылся - своё добавил.

Худое, выходит, золото - самоварное!
А что поговорку наизнанку перетолковали - дак что ж, с той поры и после византийцев много чего переиначили, всего за давностью и не откопать.
Только вот серебряную рукоять на щите Авось с тех пор словно в сердце своём прописал.
Он и для книжек своих затейных, будущих, такой оттиск сделал.
Иные по незнанию думали - печать, мол, это круглая, с пером в серебряной оправе.
Шалишь! Это клятва Святослава - на все века нам завещана.

Авось да Небось (часть 3-я). Нежданный гость.

"Сказка по одним и тем же дорожкам не ходит" - говаривала бабка Наталья своим девицам-мастерицам, ловкой нитью выстёгивая причудливые, каждый раз непохожие узоры на своих лоскутных затеях.
"Идёшь по знакомому лесу, поворачиваешь на хоженую-перехоженную тропинку, вроде и всё известно - ан, нет: тут травинки частый дождичек к земле прибил, там, в гуще зелёной крапивы, букашки приплод дали, а вот за этим неказистым кустом можжевельника певунья-коноплянка гнездо свила - тише, не спугни!"

Любил Авось бабкины присказки слушать - каждый раз в особинку - и все её премудрости, словно белка орешки, в свой потайной сундучок складывал. Память-то у него была не слишком завидная, оно и понятно - мечтателям запоминать некогда, они вечно впереди себя бегут, а вот бирюльки на память - куда как гораздое средство. Раз - и вся история свернулась пёрышком или камушком полосчатым. Достал после, в урочный час, потайку-то свою, загадку эту пальцами согрел - и вся история, как на ладони, разворачивается, ни словечка не просыпано.

Авось нехотя оторвался от тёплых воспоминаний, прихватил в одну руку удилище с нехитрой рыболовной снастью, в другую - котелок с серебристым уловом - чем не подмога в лесной-то жизни? - и широким шагом направился к заимке, где они с Небосем, считай, половину лета кумекали да спорили до хрипа, сочиняя и налаживая свой первый "бумажный" станок. Почему "первый?" - спросите вы - "разве есть уже и второй?" Увы - он есть только в мечтаниях Авося. Решил он до времени не давать воли новым задумкам и затеям - не по своей нужде да произволу, конечно - тут без Небося и его железной, но дружеской хватки не обошлось.

Вырос Небось, возмужал, силу да удальство в деле спробовал, его теперь запросто на авосев свист не заманишь - спорит, кипятится, на своём стоит. Что уж тут? Правду сказать, если б не его вожжи, далеко бы умчались фантазии его закадычного друга, растаяв, как дым, и делу не послуживши. А так - вот он, станок, поблёскивает да поскрипывает, глаз и душу радует.

Много и крепко пришлось думать нашим затейникам, прежде чем сладились у них все идеи в одно. И тут было - как и во многом: вспорхнёт новая мысль у Авося, а он её, как птицу - за хвост, да на берестяные чертежи - помните? - фантазия, как и сказка, одной и той же дорогой не ходит. Не записал думку - улетит, и поминай, как звали. Поэтому и ходил Авось по лесу со своей "записной сумкой" - живые-то деревья в округе портить не резон, не по людски и не по-божески.

Ну, стало быть - коли идея поймана, её ещё обмозговать надо, обкатать да к делу приладить - тут Небось в самый раз. Порой такие толковые придумки выдаст, только диву даёшься - это кто у нас здесь голова?

Отдельная песня - сырьё, там друзьям пришлось пролить поту поболе всего. И крапиву-то они косили, и конопляные заросли на соседнем пригорке под корень извели, и за льняной да джутовой соломой в родную деревню за двадцать верст множество раз ездили... Впрочем, не только сами до всего дошли: как по деревне слух прошёл про их великую затею - потянулись и к ним охотники присоветовать, как без этого - ради доброго дела, чай.

Так и пришёл к ним на огонёк старый Евлампий. В деревне о нём знали мало, жил он на отшибе, пришлый, неведомый. И не то, чтобы его народ чурался - сам он повода да охоты не давал к сближенью-то. Бывало, встретит его кто, к слову о чём-то насущном спросит, а он два слова в ответ - и молчок. Так бы бобылём в деревне и остался, если бы такую же молчунью не встретил, Ксению - выходит, они и без слов друг друга поняли, уж четверть века вместе, и детей вырастили, и внуки пошли. А-а-а, шалишь - а вот о прошлом-то его даже Ксения до сих пор не знает, да и не выведывала она его тайны - зачем? Вот он, человек, Богом тебе данный, радуйся с ним каждому сегодняшнему дню. А тем, кого тревожит чужое прошлое - им в самый раз в летописцы идти: там их резоны не зря пропадут, и, глядишь, худа сегодняшним людям не наделают. Хотя - как знать.

Словом, вернёмся к нашему Евлампию.
Произошла их встреча - аккурат после Иванова дня: наши молодцы накануне в деревню свою вернулись. По делу, конечно, да за нарок родителей да сестёр-братьев проведать, на суженых поглядеть. Ну, гулянье, что ж - дело нехитрое, раз всю бывальщину помнишь да каноны блюдёшь. Всё прошло, как по-писаному: и песни, и обряды, и игрища.

Утро задалось ясное - самый раз в дорогу, уж и торопкий к делу Небось - тут как тут, во дворе поклажу в большой воз на телеге увязывает - самим не унесть. Стук-постук, шарк-шарк - глядь, гость незваный на пороге шапку мнёт. Матушка-то Авося руками всплеснула: "В ногах правды нет, садись, батюшка, слово молви". А старик на Авося из-под своих густых седых бровей поглядывает. Догадалась матушка - молча вышла в сени - там всегда есть, к чему хозяйские руки приложить. Слово за слово - пошёл потихоньку разговор у Авося с Евлампием, а тут и Небось по матушкиной подсказке тихо дверью скрипнул, на лавку рядом с ними присел, слушает.

Час говорили, не мене - и в дорогу-то пора, да встреча эта - словно находка в заповедном лесу, многое приоткрыла.
Рассказал молодцам старик, как в юные годы работал в чужой стороне, в неметчине. Как уж оно так вышло - они и не пытали, это не суть. Да и не все тайны, словно руда кайлом, открываются: даже руду спервоначалу разведать - особая чуйка нужна. А суть вот в чём - была та работа евлампиева - на самой, что ни на есть, бумажной фабрике, которых по тем временам и в иноземных краях было - по пальцам перечесть. Ну, к станку-то хозяйские руки никого не пускали из пришлых, а вот ко всем затеям, чтобы бумажную массу сварить - это да, тут и чужие годились. Да и то подумать: в вареве этом чего только не было - и древесные опилки, и льняная кудель, и белая известь - уж какая злая! - что на руки мастеров, над варевом колдующих, без слёз и не глянешь.

Евлампий неторопливо разгладил седую бороду сильными мозолистыми пальцами, на которых и теперь отчётливо можно было разглядеть почти полувековые следы ожогов, что оставила коварная известь.
Да-а-а. Вспоминая своё немецкое житьё, Евлампий несколько раз останавливался, и глаза его, словно проваливаясь в прошлое, на миг застывали, а возле губ появлялись две горькие складки. Вот тебе и старик Евлампий! Авось и Небось молчаливо слушали, не прерывая старика ни словом, ни жестом - видно было, что сегодняшняя его речь - едва ли не самая длинная исповедь в его жизни.

Но разве уложишь в один, хоть и подробный рассказ несколько лет каторжного труда?
Нет. Но Евлампию и этого часа было - вдоволь. Он видел, как внимательно и участливо слушали его невесёлую повесть эти два могутных парня, как закипали и прятались в уголках их глаз непрошеные слёзы, когда он рассказывал о боли и немочи работного люда, вдыхающего денно и нощно ядовитые тайны гладкой немецкой бумаги.

Ради чего сегодня всё - и сама встреча, и рассказ? Только ли для того, чтобы уберечь эти юные руки и здоровье? Не только. Все секреты, все поиски лучших рецептов, все варианты "бумажных каш" - открылись теперь нашим старателям. Выходит, не зря Евлампий рвался на Родину - и себе счастье успел найти, и, самое главное - это вот теперь: знание своё, выстраданное многими земляками на чужбине - передать в надёжные руки, светлые головы.

Выдохнул: "Ну, теперь - вроде всё сказал". Уговорились - будут ждать на заимке Евлампия в любой час как дорогого гостя. И одного, и с сыновьями: не покривя душой, можно сказать, что дело их теперь - общее. На том и порешили.

Авось да Небось. Бывальщина (продолжение экспромта).

Вот и времечко бежит, настала пора для воскресной сказки. Или бывальщины? Помните?
Жили на белом свете Авось да Небось.
Небось-то с малых лет был с жизнью вровень. Ещё бы - в лесной глуши не забалуешь, не забегаешься, отцу с матерью - нАбольшая подмога.
Пока лопотал, босоног был - так и в щепочки поиграл, то правда, а как речь-то понимать начал - изволь, помогай по хозяйству. Спервоначалу возле мамкиной юбки помощником - полешко принести, кур накормить, отцу в узелке обед на просеку отнести, когда у того работы невпроворот - да так постепенно делу-то и обучался.

Приглядится, как отец ловко с лесом управляется - так и кажется, что и сам бы смог.
Стало быть, ко времени, как отец ему пилу да топор в руки доверил - понятлив стал Небось в лесном деле, только сноровки не было.
Ну, а сноровка - она от охоты к делу да от любви приходит - знай, трудись.
К бабке Наталье наш Небось не от лености да праздношатания заглядывал - дальней роднёй она приходилась его мамке, а ведь родню забывать у честных людей не принято. Старому-то человеку за грибами-ягодами уж и не нагнуться - вот и носил он ей лесные гостинцы, за которых на базаре обычно втридорога просят. Да и двор бабки Натальи - нет-нет, а и требовал хозяйской мужской хватки, а наш малОй - тут как тут, словно птицы лесные ему весточку от Натальи посылают.
Здесь, невзначай, и познакомился со всей деревенской детворой, здесь и Авося встретил.

Дружба у них сладилась крепкая. И не поймёшь - как они друг друга углядели, выбрали.
Молчуном был Небось с детства - таким, что всяк, кто его впервые увидит - думает: недотёпой малец уродился. Ан, посмотрит дальше - нет: слушает Небось внимательно, всё примечает и всё по уму делает. За что ни возьмётся - всё сладит отменно, будто век этим занимался.

Видно, на этом они с Авосем и сошлись - в отличие от многих, Небось быстро схватывал всё новое в придумках друга. Тот только заикнётся, чуть помечтает - а Небось тут как тут, да ещё и смастерит затею-то - "не так ли, Авосюшка, ты дело мыслил?"
Думалось всем - что неразлей-вода у них дружба будет, да нужда-забота берёт своё. Как вошёл Небось-то в силу молодую - так и в деле семейном, лесном стал незаменим. Спервоначалу изредка в деревню заглядывал - даже зазнобушку на девичьих посиделках довелось ему нечаянно высмотреть, да куда там! Лес - не поле, он круглый год работящих рук требует.

Работал Небось от ранней зари дотемна. Только в самые суровые морозы передышка была - не от лености или устатку, а потому что знал: силу и здоровье для дела нужно поберечь. Да и матушка тревожилась, когда дичала зима-то: малЫх пО воду в мороз не послать, да и метель до того зла бывала, что и двор доверху за день переметёт, и избу, гляди того, выстудит напрочь. В такие дни Небосю с отцом и возле дома дел с избытком находилось.

Ну, сколько Зиме ни кочевряжиться, а Весна всегда приходит, это закон.
В эту весну - то ли ветер задул нАдолго с другого края, то ли привычное чутьё Небосю подсказало - а уж с неделю, как вспоминал он своего друга закадычного.
Не то, чтобы думал - а так: за миг перед тем, как поздним вечером сон глаза смежИт - глядь, Авось с его шутками да прибаутками, словно воочию, перед Небосем является. Вроде как говорит что-то, руками машет, а что - не разобрать. Уж не случилось ли чего? Поэтому в этот день, как увидел Небось своего друга, выходящего, словно медведь из лесной чащи, перед собою - ничуть не удивился, даже бровью не повёл. Одно мгновение молча смотрели они друг на друга, и тишину леса нарушал только голос кукушки, доносившийся из берёзовой рощи, что прячется за еловым буераком.